День развлечений: Одед Зидель

Сьюзен Сонтаг пишет в своей книге «О фотографии» (1979):

«Рассматривать старую фотографию самого себя или кого-либо из знакомых […] — значит прежде всего почувствовать: насколько моложе я был (она была, он был) в то время. Ведь фотография — это инвентарная опись смертности».

Одед Зидель — опытный иерусалимский художник, лауреат премии Шошаны Иш-Шалом за 2026 год. Художественный язык Зиделя характеризуется графической плоскостностью, яркой цветовой палитрой, экспрессивной живописью и нитью юмора, пронизывающей все его работы. Среди основных источников его художественного влияния — Дэвид Хокни, Фрэнсис Бэкон и Ури Райзман.

Зидель — человек с молодой и любознательной душой, постоянно ищущий новые пути самовыражения. После смерти отца во время пандемии коронавируса он заново обратился к семейным альбомам — историческому и эмоциональному свидетельству о семейной жизни, которая была и которой больше нет. Пытаясь оживить членов своей семьи, он писал увиденные перед собой сфотографированные сцены. В отличие от эпохи цифрового изобилия, когда фотография стала всеобщим достоянием и все мы — подданные универсальной нации фотографии, снимки из семейных альбомов более дозированны. Большинство из них служили увековечиванию ритуальных и принятых для документирования моментов: праздников, бар-мицвы, рождения нового ребёнка, новобранцев после окончания строевого смотра перед отправлением домой в первый отпуск, «дня развлечений» на фабрике и многого другого. Повторная живописная интерпретация семейных сцен позволяет Зиделю встретиться с ребёнком, которым он был, со своими молодыми родителями, с сёстрами, а также с дедушкой и бабушкой. Зидель открывает для нас окно к новому осмыслению исторического свидетельства о жизни в Израиле в годы его детства. Их окутывает нить ностальгии и невинности: другая одежда, иные обычаи, иная атмосфера.

На старых фотографиях нет постоянного обесценивания мгновения; нет неустанной документации нашей повседневной жизни: где мы были, что делали и с кем; что ели и что будем есть; кто пришёл и кто ушёл; что надели и где гуляли. Вместо этого в них присутствует мощное изображение людей, фотографировавшихся умеренно, и иногда они приглушённо передают некий бессознательный страх перед моментом спуска затвора. Фотографическая фиксация подобна мгновенной смерти, как утверждали многие исследователи фотографии, среди них Сьюзен Сонтаг, определившая фотографии как «инвентарную опись смертности». И действительно, сфотографированный момент не возвращается к нам, если только мы не решим заново оживить его посредством взгляда взрослого на ребёнка и переноса исторической информации, раскрывающейся благодаря акриловым краскам и современному взгляду. Подобно тому как Ролан Барт заново обнаружил образ своей умершей матери, возникший перед ним на старых семейных фотографиях, где она была запечатлена на парном портрете со своим братом. Ей пять лет, ему семь, и они крепко держатся друг за друга; на заднем плане — предвестие развода, угрожавшего целостности их семьи. Барт сосредоточивается на моменте узнавания. В старой фотографии присутствует многослойное узнавание: историческое, узнавание действующих лиц и самопознание. Глубокое узнавание запаха, света, ощущения.

Одед Зидель начал писать образ своего отца, чтобы вновь установить с ним связь после его смерти. Он начал с праздничной сцены своей бар-мицвы, где все присутствующие одеты в белое в соответствии с торжественностью момента, а улыбки на их лицах застыли во времени, создавая ощущение угрозы. Затем появились картины с его сёстрами — на природе, во время ежегодных поездок и летних каникул. Он пишет мать, держащую на руках младшую сестру, а также обращается к праздникам, отмечавшимся в детском саду, — праздникам и дням рождения. Праздники, до боли знакомые всем нам, получают здесь неожиданный и необычный заряд. Это новый взгляд, нарушающий привычный порядок событий.

В ящике письменного стола отца на фабрике, которой он руководил, Зидель нашёл забытую фотографию «дня развлечений» на фабрике. На ней отец запечатлён вместе со своими рабочими в сцене, свидетельствующей о тёплых, почти семейных отношениях между ним и сотрудниками. Они в купальных костюмах, а он одет как обычно, но связь очевидна. Братство существует. Зиделя поразило то, что отец все эти годы хранил эту фотографию для себя.

В картинах Зиделя, созданных по мотивам семейного альбома, особенно заметны плоское пространство и яркие цвета. Иногда его живописная техника позволяет сделать комическую паузу в серьёзности запечатлённых моментов — в стремлении увековечить идеальную жизнь, как когда-то было принято и считалось правильным. Некоторые фигуры создаются тонкой, экономной линией, лишённой плоти, но содержащей скрытую критику самих торжественных и трогательных сцен, которые в ретроспективе кажутся утратившими свою первоначальную силу.

Пожилой Зидель сталкивается со своим личным и семейным прошлым, со своим детством в шестидесятые и семидесятые годы прошлого века, а через это — и со своими чувствами как отдельного человека в гуще семейной суеты. В обращении к прошлому он использует современные линии и контексты. Это захватывающий способ создать цельное, многовременное высказывание о семейной жизни вообще и о такой семье в Израиле прошлого. Похоже, эта историческая авантюра оставляет Зиделю пространство для вопросов и интерпретаций. Для этого он прибегает к юмору и даже к сарказму. Некоторые фигуры из его прошлого, увиденные современным взглядом, кажутся пугающими. Это может быть непонятный взгляд воспитательницы, выглядывающей из двери; скопление теней членов семьи и друзей, сливающихся с фоном на празднике Пурим в детском саду и способных показаться наблюдателю потенциальной предпосылкой катастрофы, которая вот-вот обрушится на присутствующих.

Зидель, возобновляющий диалог с фотографиями прошлого, свободен создавать для них захватывающие современные контексты, а также соединять события, не обязательно расположенные в хронологическом порядке. Здесь он выступает как художник, склеивающий и сращивающий разрозненные фрагменты своей жизни, чтобы сделать возможными новый взгляд, принятие и примирение между тем, что было тогда, и тем, что исторически, художественно и эмоционально существует и присутствует сегодня. Перед глазами зрителя он оживляет более цельный взгляд на семейную жизнь вообще и в особенности на жизнь в Израиле прошлого.

Анат Гурель-Рорбергер
Редактор: д-р Амит Кама